Период с IV по VII в. — принципиально важное время в истории формирования христианской доктрины как весьма сложной и утонченной системы. Решающий вклад в данный процесс внесли авторы, жившие на территории Восточной Римской империи, традиционно именуемой нами Византией, а также богословы латинского Запада. Именно в это время на византийской территории при активном участии Римских пап был проведен ряд Вселенских Соборов, заложивших основы церковного учения о Троице и Воплощении Христа, которые до сих пор являются нормативными для большей части христианского мира. Впрочем, значение указанного периода выходит далеко за рамки истории Церкви: тринитарные и христологические споры занимают важное место в интеллектуальной истории в целом.

Начало масштабной христологической полемики связано с деятельностью двух выдающихся авторов V в. — свт. Кирилла, архиепископа Александрийского († 444), и его противника Нестория († не ранее 450). Как известно, в 428 г. последний был избран на Константинопольскую кафедру, однако вскоре вступил в вероучительный конфликт с Кириллом. Этот конфликт привел к осуждению Нестория на III Вселенском Соборе в Эфесе в 431 г. и к победе линии Кирилла. Принято считать, что в созданных Кириллом и Несторием системах отразились важные черты главных грекоязычных богословских школ поздней Античности — соответственно Александрийской и Антиохийской.

Дискуссии, предметом которых стала христология, достаточно быстро затронули как греческий Восток, так и латинский Запад. Одним из важнейших событий, имевших место в означенный период, стал созыв в Халкидоне IV Вселенского Собора (451), который, с одной стороны, подтвердил осуждение несторианства как крайней формы антиохийского богословия, а с другой — предал анафеме радикальных сторонников Кирилла. Авторы соборного определения, так называемого Халкидонского ороса, опирались в изложении христологического учения на знаменитый «Томос» свт. Льва I Великого, папы Римского (440–461), богословская позиция которого была близка к умеренной антиохийской христологии. При этом отцы Собора всячески подчеркивали, что сохраняют веру почившего Александрийского святителя. Впрочем, совпадение веры Кирилла и веры Халкидона было очевидно не для всех. Огромная часть кириллиан считали IV Вселенский Собор несторианским и соответственно не признавали его решений. Началась долгая борьба халкидонитов и антихалкидонитов за наследие свт. Кирилла. Наконец, активными участниками событий были не только мнимые, но и действительные приверженцы Нестория.

Таким образом, горькая ирония церковной истории заключается в том, что Халкидонский Собор, участники которого исповедовали веру в единство двух природ во Христе, наряду с Эфесским Собором послужил источником фатального и до сих пор не устраненного разделения христианского мира на три обширные группы: халкидонитов, или православных (в настоящее время христология Собора признается Католической и Православными Церквами, а также значительной частью протестантских общин), дохалкидонитов / «несториан» и антихалкидонитов / «монофиситов». Созванный императором Юстинианом I (527–565) в 553 г. V Вселенский Собор, который именуется также II Константинопольским, был призван внести вклад в примирение противников и сторонников Халкидона на почве осуждения несторианства. Несмотря на то что объединения халкидонитов и антихалкидонитов не произошло, именно Собор 553 г. завершил синтез халкидонской христологии и учения Кирилла Александрийского, получивший название неохалкидонского.

Таковы в общем виде очертания догматических споров, интерес к которым проявился у автора этих строк более десяти лет назад. Впрочем, изучение греческих и латинских источников довольно скоро привело нас к убежденности, что подлинная картина разделения гораздо сложнее, чем представлено выше: конфессиональный спектр, несомненно, включает более трех цветов. Кроме того, в христологические споры были вовлечены не только греческие и латинские авторы, но и христиане арамейского происхождения, использовавшие в качестве общего литературного языка классический сирийский. На этом языке, родственном арамейскому Палестины, языку Иисуса Христа,[1] был создан обширный корпус оригинальной и переводной книжности, исключительно важной для изучения конфессиональной полемики.[2]

Упомянутое выше разделение христианского мира на общины, представители которых исповедовали разные варианты христологии, в полной мере затронуло и сирийский мир: в V–VII вв. от халкидонского православия отделилось несколько этноконфессиональных групп сирийских христиан. Особое место среди них занимали восточные сирийцы, объединенные вокруг так называемой Церкви Востока.[3] Вероучительное развитие этой Церкви, существовавшей на территории державы Сасанидов и сменившего ее арабского Халифата, является наиболее проблематичным, поскольку до сих пор остается нерешенным вопрос о соотношении восточносирийской традиции и византийского несторианства — одного из учений, возникших в эпоху Вселенских Соборов и рассматривавшихся в Византийской империи в качестве еретических.

Безусловно, для погружения в тему на настоящем исследовательском уровне необходимо углубленное изучение сирийского языка. Культура, созданная сирийцами в период Средневековья, сыграла заметную роль в истории.[4] Разделение сирийцев между великими державами поздней Античности — Византией и Сасанидским Ираном — фактически сделало их связующим звеном между двумя культурными системами тогдашнего мира. Даже арабские завоевания VII в., окончательно сокрушившие державу Сасанидов и способствовавшие быстрому распространению ислама, в том числе на бывших византийских территориях, не прервали эти культурные контакты между Западом и Востоком. Именно христиане-арамеи, жившие в мусульманском окружении, познакомили арабов с достижениями античной науки. Сами сирийцы приобщились к этому наследию раньше: уже в VI в. на сирийском имелись переводы трудов Аристотеля, Порфирия, Гиппократа, Галена.[5] Впоследствии, в IX–XII вв., арабы сами активно переводили и толковали упомянутых авторов. На рубеже XII и XIII столетий это сиро-арабское посредничество сыграло важную роль в рецепции западноевропейской традицией античной философской мысли, главным образом аристотелизма.[6]

Впрочем, активная переводческая деятельность сирийцев началась именно в эпоху христологических споров и коснулась изначально богословских и экзегетических текстов. Центром этой деятельности стали высшие богословские школы, своего рода академии, находившиеся в Эдессе (сир. Урхай; ныне Шанлыурфа, Турция) и Нисибине (ныне Нусайбин, Турция), то есть соответственно на византийской и иранской территории. Испытав серьезное влияние грекоязычной Антиохийской школы, они способствовали трансляции греческой христианской мысли в сироязычный мир. Во многом благодаря деятельности сотрудников Эдесской и Нисибинской школ доктринальные споры, начавшиеся в Византии, охватили и христиан-арамеев. Сирийцы также приняли участие в распространении христианства далеко за пределы изучаемого региона: благодаря им оно достигло пределов Индии, Центральной Азии и Китая.[7] Наконец, сирийцев можно считать создателями еще одной религиозной системы, по праву именуемой четвертой мировой религией. Речь идет о манихействе, канонические книги которого составлены на сирийском языке.[8]

Как можно видеть, речь идет о далеко не маргинальной традиции. Наконец, расширение горизонтов исследования совершенно необходимо в связи со специфической историографической ситуацией. Конечно, история сирийской христианской традиции не может пожаловаться на отсутствие к себе внимания со стороны специалистов прошлого времени и современности. В последние десятилетия наблюдается всплеск публикаций на данную тему, в том числе в нашей стране. Однако нельзя не заметить, что развитие сирийской традиции зачастую рассматривается в литературе изолированно от эволюции византийского богословия. Подобная ситуация не в последнюю очередь связана с тем, что достижения византинистики в области истории древневосточных Церквей остаются, как правило, вне поля зрения сирологов. С другой стороны, богатые материалы сирийских источников пока не стали предметом изучения византинистов.

Одним из следствий сложившейся ситуации стало то, что вплоть до настоящего времени в историографии — причем не только в отечественной — отсутствовало исследование, которое было бы целиком посвящено проблеме взаимосвязи несторианства, сформировавшегося в качестве интеллектуальной системы на территории Византийской империи, и восточносирийской традиции, сложившейся в Сасанидском Иране, а также вопросу о причинах обособления последней от византийского христианства. Из стремления восполнить указанную лакуну родился замысел исследования, посвященного одному из принципиально важных и крайне интересных вопросов, лежащих на стыке целого ряда научных дисциплин (византинистики, истории Церкви, сирологии, иранистики), — отделению Церкви Востока от христианства, официально признанного в Византии.

Первым этапом реализации данного проекта стала подготовка диссертации «История конфессионального разделения сирийского христианства и развитие христологии в IV–VIII веках», представленной на соискание ученой степени кандидата исторических наук и успешно защищенной на историческом факультете Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова весной 2017 г.[9] После защиты работа продолжилась в рамках проекта «Причерноморье и Средиземноморский мир в системе отношений Руси, Востока и Запада в средние века», поддержанного Российским научным фондом (соглашение № 14–28–00213 от 15 августа 2014 г.) и осуществлявшегося под руководством академика С. П. Карпова.

Настоящая книга представляет собой результат существенной переработки диссертационного исследования: оно было расширено в части, касающейся собственно византийского несторианства, что стало возможным благодаря значительному увеличению числа используемых источников. Часть вопросов, связанных с восточносирийской христианской традицией, в книге освещена принципиально иначе. В частности, пересмотрена принятая в значительной части работ, включая диссертацию автора, хронология жизни одного из важнейших представителей этой традиции, богослова и поэта Нарсая († не ранее 502), внесшего существенный вклад в рецепцию Церковью Востока антиохийской христологии в варианте, близком к несторианству. Детальное изучение биографии Нарсая позволило полнее исследовать ряд смежных тем, значение которых для настоящей монографии очевидно. Во-первых, речь идет об истории двух главных центров высшего образования у сирийцев — Эдесской и Нисибинской школах, способствовавших, как было отмечено выше, трансляции греческого интеллектуального наследия (в том числе богословского) в сироязычный мир. Во-вторых, нам удалось уделить большее внимание проблемам, до сих пор не получившим удовлетворительного объяснения в литературе, а именно влиянию на процесс рецепции восточными сирийцами несторианства непростых отношений между Византией и державой Сасанидов, а также внутренней религиозной политики иранских шахов и византийских императоров. Наконец, в книге рассмотрена предыстория политического и конфессионального разделения сирийского мира, разделения, одной из предпосылок которого стало существование в регионе двух арамеоязычных государств — Осроены и Адиабены, возникших еще в дохристианский период.

Несмотря на то что указанные темы уже становились предметом изучения не только в рамках сирологических штудий, но и в рамках византинистики, общей церковной истории, патрологии и истории вероучения, в историографии далеко не всегда можно обнаружить адекватные ответы на принципиально важные вопросы, связанные с развитием грекоязычной традиции Антиохийской школы и с ее усвоением Церковью Востока. Среди исследователей до сих пор отсутствует консенсус относительно корректности термина «несторианство» даже по отношению к тем авторам, которые несомненно использовали христологическую формулу Нестория. Комплексное рассмотрение греческих и латинских источников, с одной стороны, и сирийских — с другой, осуществленное в рамках данной книги, может, на наш взгляд, открыть значительные исследовательские перспективы в деле изучения сирийской христианской традиции.