Интервью с иеромонахом Феофаном (Пожидаевым), аспирантом 2 курса ОЦАД

Наша беседа с отцом Феофаном состоялась всего за несколько дней до его отъезда в Сеул. Это была уже не первая миссия отца Феофана в Республику Корея, и детали его миссионерского служения представлялись мне главной темой для нашего разговора. Однако в канву беседы неожиданно вплелись предельные сотериологические смыслы, органично соединив обучение в ОЦАД, внешнюю миссию Церкви и мистическое монашеское служение.

А.М.: Отец Феофан, как Вам удается совмещать обучение на очной программе в ОЦАД и длительные миссионерские поездки?

О.Ф.: С благословения – вполне можно совмещать, тем более при наличии современных электронных средств коммуникации и доступа к информации. Моя миссионерская поездка в Корею совершается с благословения священноначалия, по согласованию с ОВЦС и с разрешения руководства ОЦАД.

А.М.: Миссия Русской Православной Церкви в Южной Корее восстановилась всего четыре года назад, по инициативе владыки Илариона (Алфеева). Чем было вызвано это решение именно в 2018 году, после такого длительного перерыва, и что удалось за эти годы?

О.Ф.: В Южную Корею (Республика Корея) приезжает на постоянное место жительства и во временные командировки значительное число чад Русской Православной Церкви – не только россияне, но и граждане других государств канонической ответственности нашей Церкви. Данный факт, а также прекращение евхаристического общения с Вселенским Патриархатом, побудили священноначалие нашей Церкви проявлять пастырское попечение о наших людях, которые не желают разрывать духовные связи со своей Церковью. Число только зарегистрированных россиян в Южной Корее составляет примерно 20 тысяч человек.

Трудами архиепископа Корейского Феофана и его сподвижников за эти годы было открыто два прихода: Воскресения Христова в Сеуле и Рождества Пресвятой Богородицы в Пусане, где созданы и возрастают как качественно, так и количественно замечательные многонациональные общины, состоящие из верных чад Русской Православной Церкви. Эти общины регулярно пополняются не только русскоязычными прихожанами, но и коренными молодыми корейцами, недавно пришедшими в лоно православия из других христианских конфессий. Богослужение проводится как на церковнославянском, так и на корейском и английском языках. Продолжается труд по переводу необходимой литературы, активно ведется миссионерская деятельность через соцсети. Продолжается работа по юридической регистрации приходов и приобретению земельного участка для строительства храма.

А.М.: Разрыв с Вселенским Патриархатом как-то сказывается сегодня на нашей миссии в Корее?

О.Ф.: К сожалению, Вселенский Патриархат в Южной Корее ведет агрессивную политику в отношении нашей Церкви. О братских отношениях на данный момент говорить не приходится. Из СМИ известна позиция Патриарха Варфоломея по отношению к Русской Православной Церкви. Фанарское представительство в Южной Корее вполне разделяет (в том числе и в публичном пространстве) эти взгляды, что, конечно, с нашей стороны вызывает глубокое сожаление и побуждает к сугубой молитве о прекращении церковных разделений. Часть православных корейцев, выразив свое несогласие с неканоническими действиями Константинопольского Патриархата, теперь активно посещают наш приход в Сеуле.

А.М. С какими еще проблемами сталкивается наша корейская миссия сегодня?

О.Ф.: В Южной Корее я провел всего два месяца и был окружен любовью и гостеприимством корейских православных христиан. Я пока не так глубоко смог познакомиться с насущными проблемами миссии, но проблем, как известно, везде хватает. Корейская епархия здесь не исключение. Это и экономическо-финансовый вопрос, и непростая политическая обстановка. Но какой-то русофобии со стороны обычных корейцев я не встретил, наоборот, заметил вполне доброжелательное отношение к русской культуре и традиции.

А.М.: Другие православные миссии в Корее как-то взаимодействуют с Русской Церковью?

О.Ф.: Кроме Московского и Константинопольского Патриархата, в Южной Корее имеется представительство РПЦЗ в лице иерея Павла Канга, который участвует в богослужениях в нашем приходе в Сеуле. Миссии прочих православных церквей в Южной Корее отсутствуют.

А.М. А есть ли контакты с другими христианскими конфессиями, какие у них настроения?

О.Ф.: С Римско-Католической Церковью поддерживаются контакты на личном уровне. Мы получаем приглашения на выставки, помогаем в организации паломнических поездок корейских католиков в Россию, поддерживаем личные контакты с некоторыми священнослужителями. Взаимодействие с протестантским сообществом в Южной Корее происходит через контакты Национального совета церквей Республики Корея и Отдел внешних церковных связей Московского Патриархата. Они гостеприимно принимают наши делегации и участвуют в совместных форумах.

А.М. Монашество традиционно ассоциируется с уходом из мира, в то время как миссионерское служение – это всегда выход Церкви к миру. Нет ли для Вас в этом внутреннего противоречия?

О.Ф.: Я думаю, что для христианина, ставшего на монашеский путь и всецело посвятившего себя служению Богу и людям, эта проблема теряет свою актуальность. На протяжении истории Русской Православной Церкви именно монахи стояли во главе миссионерской деятельности. Стоит вспомнить лишь несколько имен: равноапостольный Николай Японский, преподобный Герман Аляскинский, святители Иоанн Шанхайский и Иннокентий Иркутский и т.д.

Для монаха всякое служение основывается на послушании священноначалию и духовному отцу. Все, что делается в противоречии с данным иерархическим сотериологическим принципом, согласно аскетической монашеской традиции не приводит к успеху в личной духовной жизни, а то и вообще ведет в погибель, несмотря на все прочие монашеские подвиги. А с послушанием по благословению можно и нужно монаху идти туда, куда Церковь попросит, надеясь на силу Креста Христова и благодать Божию.

Конечно, в уединенном монастыре для монашеской жизни созданы все условия для духовного совершенствования, что является оптимальным вариантом. Но и там монах не остается без искушений, ведь от самого себя, своей самости, внутренней гордости и прочих страстей монастырские стены не защищают. К тому же уединенный монастырь сейчас найти не так просто, а внутреннее молитвенное делание возможно совершать и в миру, если, опять же, монах оказался там не по своей воле, а по послушанию и церковному благословению. Тогда Господь чудесным образом создает все условия для монашеского подвига и в миру.

А.М. Очень интересно, что Вы связали церковную иерархию и спасение в единый принцип, исходящий из послушания монаха. Но насколько применима эта связь в миру?  Ведь духовный наставник мирянина может находиться и вне иерархии.

О.Ф.: Как известно, согласно православному вероучению, распространяющемуся на всех православных верующих без исключения, послушание Церкви, а, следовательно, и догматически, и канонически-верному священноначалию, в вопросах веры есть один из критериев принадлежности к Православию. В вопросах личной духовной жизни между монахами и священниками, с одной стороны, и мирянами, с другой, есть различия. Для монаха послушание иерархии и духовнику – это часть обета при постриге, и имеет для него, не побоюсь сказать, ключевое аскетическое и сотериологическое значение, так же, как и для любого клирика, давшего священническую присягу.

Для лаика же, то есть мирского христианина, послушание как минимум заключается в верности православному вероучению. А послушание в духовной жизни для мирянина имеет сугубо индивидуальный характер – в зависимости от наличия или отсутствия духовника, духовной зрелости мирянина, от его роли и места в церковной общине и т.д. К тому же, что особенно важно, настоящий духовный наставник всегда послушен верному Православному священноначалию. Кстати, этот фактор является одним из изначальных критериев истинной духовности.

А.М. Вопрос послушания лаиков мне кажется очень актуальным сегодня в силу особенностей духовного наставничества в миру. Ваша тема диссертации в ОЦАД как-нибудь связана с этой областью богословия?

О.Ф.: Отчасти связана. Тема моей диссертации: "Принцип иерархичности в православной экклезиологии и его сотериологическое значение".

А.М.: Научный багаж, который Вы получаете в аспирантуре, как-то помогает в Вашем миссионерском служении?

О.Ф.: Считаю, что у ОЦАД большие перспективы на поле церковного служения, не исключая и миссионерскую деятельность. Научные знания, относящиеся к области внешних церковных связей, а также углубленное изучение иностранных языков и истории религий серьезно способствуют миссионерской работе.

А.М.: Насколько отличались от реальности Ваши представления о монашеском служении до принятия пострига?

О.Ф.: В моем представлении монашество в первую очередь – это сокровенное сердечное делание, постоянный покаянный плач и молитва о мире, совершаемые в тайне. Монастырский устав, послушания, быт и черные одеяния – это лишь внешние формы, кстати, очень дисциплинирующие и способствующие правильному внутреннему содержанию.

Изначально монашество виделось мне как жизнь в ограде монастыря по соответствующему уставу. Так, в принципе, и должно быть. Но реальность всегда отличается от идеального представления, и впоследствии мне пришлось несколько переосмыслить прерогативы монашеского бытия. У каждого монаха есть свой путь, а внешние условия – это лишь средства. Для монаха идеалом является святость в преподобии Господу Иисусу Христу. Путь к святости – лествица восхождения. Кому-то удается пройти дальше по этому пути, а кому-то – сделать лишь несколько шагов, но главное остаться на этой дороге и не свернуть, не сойти на обочину.

Результат же духовной жизни монаха по существу не зависит от того, где он подвизался: в общежительном монастыре или в скиту, в духовном учебном заведении или на приходе, в миссионерском служении или в церковном управлении. Везде можно спастись и везде можно погибнуть. Монашество неофициально признается как церковное таинство, через которое на человека действует особая благодать Божия, воспитывающая в христианине через внешние обстоятельства жизни настоящего монаха с начатками самопознания и смиренномудрия, проводя его через искушения.

Таким образом, монашество – это всегда тайна мистического сближения Бога и человека, суть которого может воспринять и осознать только тот, для кого это служение стало реальностью. А со стороны и по книгам понять содержание, радости и трудности реальной монашеской жизни, мне думается, довольно затруднительно. Поэтому и требуется христианину, желающему монашества, пройти длительный испытательный искус под чутким руководством духовника (по моему убеждению, не менее пяти лет), чтобы получить реальный опыт монашеской жизни, прежде чем принять постриг.

А.М. Мне показалось, что Вы четко разделяете пути спасения для монашества и мирян. Но если мы, миряне, верим, что спасаемся во Христе и в Духе Святом, не является ли это нашей общей Надеждой? Корректно ли вообще вводить особые степени благодати в сотериологии? Ведь «дух дышит, где хочет»… 

О.Ф.: Можно продолжить приведенную Вами цитату Священного Писания так: «дух дышит, где хочет…», а хочет Он дышать в том, кто действительно этого (дыхания в себе Святого Духа) хочет…». В жизни будущего века не будет классификации на монахов и мирян, и надежда на спасение у нас у всех общая. Поэтому нельзя разделить категорично пути спасения, ибо все мы, без сомнения, как Вы правильно сказали, спасаемся во Христе и в Духе Святом.

Но существует опыт Церкви, согласно которому, в путях спасения монаха и мирянина существуют определенные особенности. Так уж нам говорит Предание и история Церкви. Мы, православные христиане, верны церковному Преданию, духовному опыту Церкви, в особенности опыту монашества. Благодать, несомненно, одна, но действовать она может по-разному, в зависимости от волеизъявления человека. Монашеский постриг – это сознательный волевой (не имеющий обратного хода) человеческий акт: посвятить себя без остатка служению Богу, искреннее желание Святого Духа. Отсюда и соответствующие последующие, мистически-благодатные отношения Бога и этого человека, ставшего на путь православного монашества. Отсюда и ответственность, так как известно, что кому больше дано, с того больше и спрашивается. Это также относится и к священнослужителям, которые наделены в таинстве рукоположения объективной, священнической, благодатной харизмой.

А.М. Когда мне приходилось сталкиваться с корейской молодежью, я обратил внимание на их нравственную чистоту и даже какую-то детскую наивность. Связано ли это с религиозностью корейцев?

О.Ф.: Мое общение было ограничено православными корейцами. Их нравственным состоянием я был приятно удивлен. Возможно, такая природная, нравственная чистота связана с традиционными семейными устоями, идущими из культурных особенностей конфуцианства.

А.М. Можно ли в таком случае говорить о спасении людей, которые обрели нравственную чистоту перед Богом, не зная истинного Бога? Спасается ли «анонимное христианство», о котором говорит нам Спаситель в притчах о Страшном Суде и о милосердном самарянине?

О.Ф.: Во-первых, о нравственном состоянии человека судит только один Бог, знающий глубины сердца человеческого. Наша оценка нравственной чистоты может быть ошибочна. Во-вторых, первый признак здравия души – это видение грехов своих, бесчисленных, как песок морской. Святые никогда не видели себя нравственно чистыми. Любая «собственная» нравственная чистота без знания истинного Бога, т.е. без благодати – это уже нечистота, так как отравлена ядом или самости, или гордости, или еще чего-нибудь страстного (порой тайного и неведомого самому человеку). Только в благодатном свете приходит прозрение о своем настоящем нравственном состоянии.

Что же касается спасения, то, согласно православному вероучению, оно возможно только для тех, кто находится в Церкви, о границах же Церкви до сих пор идут жаркие дискуссии. Мое личное мнение такое: если кто-то узнал о Православии и испытал на себе призывающее действие благодати Божией, но сознательно отверг его, спасение в таком пагубном состоянии невозможно. Как учит Церковь, Бог не спасает человека без самого человека. Но мы верим, что Господь через крест может обратить в Свою сторону человека даже в самый последний момент его земной жизни, при последнем вздохе перед переходом в вечность, так как первым в рай вошел благоразумный разбойник, покаявшись на кресте.

А.М.: Да, мы верим. Отец Феофан, благодарю Вас за интересную беседу!

На вопросы отвечал: Иеромонах Феофан (Пожидаев),
аспирант второго курса очного отделения ОЦАД.

Интервью провел: Максимов Андрей Олегович,
магистрант ОЦАД, Внешние церковные связи.